Образ времени в творчестве Катаева

Образ Времени у Катаева двупланов. Это и необратимое движение истории, развитие цивилизации, шаги прогресса. Но это и образ предела, неотвратимого рока, беспощадной смерти, тьмы забвения. В книге Катаева силой, противостоящей смерти и преодолевающей забвение, становится память. Мотив памяти реализуется в «Маленькой железной двери» двумя способами. Первый способ — можно сказать, лобовой: автор вкладывает в уста отдельных персонажей («бравого старого метранпажа» из «Юманите», блестящего оратора Шарля Рапопорта, старого рабочего, у которого квартировалиУльяновы) восторженные слова о Ленине. Спустя многие годы они помнят о нем. Ну и следуя соцреалистическому канону, Катаев делает риторическое обобщение: Ленина нет в живых, но мы живем в эпоху Ленина. Однако тема памяти реализуется в повести «Маленькая железная дверь» и другим, неявным, но более органическим способом. Как память самого Автора, который, собирая сведения о Ленине, путешествуя по местам, так или иначе с ним связанным, начинает восстанавливать в собственной душе дорогие его сердцу страницы собственной жизни. Тут и воспоминания о посещении мальчиком голубого грота «Гротто Азурро», об отцовском учительстве, об упоении первыми полетами аппаратов тяжелее воздуха, о своих впечатлениях при первом посещении Парижа и т. д. Здесь с идеологическим замыслом — показать духовное родство между Лениным и человеком эпохи Ленина, соперничает и нечто иное: чувство собственного достоинства Автора, у которого есть свои отношения с Временем, и он сам, силой оживающей памяти, отвоевывает у забвенья свою Историю. Такая позиция Автора предполагалась еще в самом начале сюжета, когда он сказал: «Ленин — мой современник». И тогда оказывается, что само вольное обращение Автора с Временем — свободные перемещения его из прошлого в настоящее и обратно, нарушения какой бы то ни было хронологической последовательности, то, что он сам называет «чувством потери времени», на самом деле есть освобождение из-под гнета времени и овладение им, подчинение времени власти Памяти. Память в повести Катаева есть таинственное свойство души, и она осуществляет свой отбор и свою компоновку фактов и событий не по каким-то там законам природы, общественного развития или воле вождей, а по логике движения настроений, чувств и мыслей человека. Такая «субъективированная» история носит духовно-ценностный характер, ибо она есть способ увековечения всего самого памятного, а значит, самого существенного в жизни людей. Таким образом, в повести «Маленькая железная дверь в стене» под прикрытием ленинской темы Катаев впервые в своей творческой практике выстроил предельно субъективированную художественную модель, в которой высшей инстанцией, созидающей мир и одухотворяющей его, противостоящей смерти и забвению, выступает творческая энергия личной памяти. Эта, в сущности, неомодернистская концепция вытесняет собою всякие ритуальные банальности так называемой «Ленинианы», которым отдает дань автор, прежде всего потому, что она, эта концепция, не декларируется, а материализуется в самой поэтике до крайности субъективированного дискурса. Катаев здесь едва ли не первым столь глубоко освоил семантический потенциал форм организации повествования и хронотопа, которые были разведаны модернистскими системами, воплотив в них свою концепцию бессмертия смертного человека. Разведав при помощи в некотором роде «маскировочной» повести «Маленькая железная дверь в стене» новую дорогу, Катаев решительно пошел по ней. И первым действительно свободным (за малыми исключениями) от оглядок на идеологические и эстетические табу произведением Катаева стала его следующая повесть — «Святой колодец» (окончена в 1965 году). Сны и воспоминания, строки из стихотворений, осязаемо «вещные» подробности и фантасмагорические видения, задиристые рассуждения о «мовизме» и завораживающая мелодика изящных описательных фраз, да невозможно даже перечесть все те «куски», «осколки», которые, словно в калейдоскопе, перемешались в повествовании, свободном от привычных фабульных условностей. Создается иллюзия полнейшей свободы повествования от власти автора-творца, от «умысла». Есть только человек и мир его души, в которой текут, непонятным образом наплывая друг на друга, картины, жесты, настроения, мысли… Эта иллюзия настолько убедительна, что ее приняли всерьез некоторые литературоведы. Например, М. Б. Храпченко писал о том, что «раскованным» типом повествования «охотно пользуется, например, такой крупный мастер, как В. Катаев». Критика отмечает, что при несомненных новых творческих возможностях, которые открывает ассоциативное повествование, «неограниченное подчинение авторского рассказа принципам, мотивам ассоциативности нередко ведет к его аморфности, зыбкости. Стоит посмотреть: так ли уж «раскованно» повествование у Катаева, так ли уж несет его по волнам вольных ассоциаций? Или все это очень тонко и целеустремленно организованнаяиллюзияраскованности? Отметим, что Катаев в общем-то позаботился о «жизнеподобной» мотивировке фантастически-ассоциативной структуры книги. Начинается она с того, что героя готовят к операции, его усыпляют. («Я вам обещаю райские сны. — Цветные? — Какие угодно, сказала она и вышла из палаты. После этого начались сны».) И потом по ходу повествования несколько раз, возвращая нас к мотивировке, писатель вводит напоминания, связанные с болезнью, ожиданием операции, приготовлениями к ней и т. д.

Share

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *