Образ Веры в романе «Обрыв»

Образ Веры был большой творческой удачей Гончарова. Писатель был прав, связывая прежде всего с ним читательский интерес романа. Вместе с тем он в большой степени отражал «коренные, капитальные чувства, мысли, убеждения»13 художника. И прежде всего христианские настроения, свойственные Гончарову всегда, но с годами возраставшие и усиливавшиеся. Именно евангельские идеалы противопоставлял писатель в качестве «вечной» правды материалистическому и рационалистическому учению революционных демократов. «У меня, – писал он, – мечты, желания и молитвыРайского кончаются, как торжественным аккордом в музыке, апофеозом женщин, потом родины России, наконец. Божества и Любви…» (VIII, 386). Одна из последних глав «Обрыва» завершается своеобразным гимном Райского в честь женщин. В несколько измененном виде писатель включил в него мысли из того посвящения, которое поначалу, намеревался предпослать роману. «Восхищаясь вашею красотою, – говорилось здесь, – вашею исполинскою силою – женскою любовью… я слабою рукою писал женщину; я надеялся, что вы увидите в ней отражение не одной красоты форм, но и всей прелести ваших лучших сил». «Мы не равны: вы выше нас, вы – сила, мы – ваше орудие… «…» …Мы – внешние деятели. Вы – созидательницы и воспитательны людей, вы – прямое, лучшее орудие Бога» (VIII, 99). Гончаровская апология женщины, восходящая в свою очередь к глубокой культурно–философской традиции, с новой силой после образа Ольги Ильинской сказалась в фигуре Beры. Ведь в «женской половине человеческого рода», которую Олицетворяла эта героиня, были сосредоточены, по мысли романиста, как лучшие духовно–нравственные устремления человечества, так и залог их реализации в действительности.» В формировании своего идеала Гончаров в «Обрыве» остается верен идее не радикально–революционной (насильственной) ломки существующих этических, нравственных и эстетических форм и воззрений, но синтеза их отдельных плодотворных начал как залога самообновления жизни. Дитя сердца (VIII, 421), роман «Обрыв», как ранее «Обыкновенная история», «Обломов», тем не менее чужд мажорного итога. Гончаровский идеал присутствует в «Обрыве» как возможность бытия, но едва ли воплотимая в условиях современности. Они по–прежнему остаются несовместимыми. Надежда творчески снять это противоречие в рамках очередного романа, «захватывающего и современную жизнь» (VIII, 80), не оставляла Гончарова и в 70–80–е годы. Замысел нового «эпического произведения» на материале и текущей действительности, однако, расходился с гончаровским методом типизации (о нем в следующей главе) и был оставлен. Своеобразными спутниками романной «трилогии» становятся создаваемые в эту пору писателем очерки «Поездка по Волге», «Литературный вечер», «Слуги старого века», «Май месяц в Петербурге», воспоминания «На родине», «В университете», а также рассказ «Уха» и «Необыкновенная история». Возможности очерка Гончаров, впрочем, ограничивал отражением не глубинных, внутренних, но «внешних условий жизни» (V1I1, 159). Малопродуктивными по отношению к современной действительности в ее видоизменившихся «скрытых» «основах» и новой поэтической «норме» автор «Обрыва» считал и другие традиционные жанры – повествовательные и лирические. Вполне адекватным веку (эпохе) представлялся Гончарову, как уже отмечалось, лишь роман, причем в форме родственной или близкой его собственному. Это убеждение в диффузности (взаимопереливе) настоящего исторического состояния, как его понимал писатель, и романа непосредственно высказано на страницах «Обрыва». «Что ты пишешь там, –спрашивает Татьяна Марковна Бережкова Райского, – драму или все роман, что ли?» «Не знаю, бабушка, – отвечает герой, – пишу жизнь – выходит роман, » пишу роман – выходит жизнь» (VI, 198).

Share

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *