Лирический герой Бальмонта

Поэт серьезно обогащает семантику любимого образа. На первый план выступает «изменчивость» Луны: «царица пышная» то «бледная», то «ясная», то «бесстрастная», то «пламенно-страстная», она то «пугает беспредельной тишиной», то «вздымает безграничность океанов». «Сибилла и колдунья», Луна ниспосылает своими «лучами» творческие «сны», однако эти же «лучи» «как змеи к нам скользят… в них вкрадчивый неуловимый яд» «Лунный» мир в романтической традиции зачастую является лишь отражением «солнечного», поэтому бальмонтовская «царица» мерцает над водой, отражаясьв ней по принципу символической зеркальности. Со стихией воды ассоциируется «нежная влажная всепроникаемость», которая олицетворяется в символах «волны», «моря», «океана», «дождя», «пены», «капли», а также довольно сложных оксюморонах: «водный небосклон», «белый пожар». Последний образ — трансформация ницшевского «пожара прибоя» («Веселая наука», кн. 2, N 60), причудливо дополненная тютчевским образом «морского коня»: Я стою на прибрежьи, в пожаре прибоя, И волна, проблистав белизной в вышине, Точно конь, распаленный от бега и боя, В напряженьи предсмертном домчался ко мне. («Белый пожар», с. 20) Балладной романтической традицией (возможно, «Морской царевной» и «Русалкой» Лермонтова) навеяно одно из лучших стихотворений раздела — «С морского дна». «Прекрасная дева морской глубины», стремясь познать свою «стезю», устремляется из «лунного» мира к Солнцу: Она засветилась живая, Она возродилась вдвойне. И утро на небо вступило. Ей было так странно тепло. И Солнце ее ослепило, И Солнце ей очи сожгло. (с. 29) Анализируя символику лунного мира в «диаволическом символизме», А. Ханзен-Леве подчеркивает, что здесь «солнце возникает лишь в негативно- деструктивном аспекте… лунному человеку не вынести огня солнца». 18 Очевидно, бальмонтовская книга не укладывается в обозначенные автором рамки С1 (диаволический символизм); симптоматично, что в финале рассказываемой баллады «бледная дева» не отрекается от обретенной ценой тяжкой жертвы «правды»: Два слова, что молвила дева со дна, — Мне вам передать их дано: «Я видела Солнце, — сказала она, — Что после, — не все ли равно!» «Изменчивая», «всепроникаемая» водная стихия навевает поэту размышления о дискретности, «прерывистости» жизни, видимо, ими навеяна строка в известном стихотворении «Я — изысканность русской медлительной речи…» — «переплеск многопенный, разорванно-слитный». Лирический герой в стихотворении «Воззвание к Океану» мечтает «раствориться» в вечной «влаге» жизни: Тихий, бурный, нежный, стройно-важный, Ты как жизнь: и правда, и обман. Дай мне быть твоей пылинкой влажной, Каплей в вечном… Вечность! Океан! Менее оригинальна символика воздушной стихии в книге, она связана с разными вариациями романтического образа «вольного», «неверного», «играющего» ветра (стихотворения «К ветру», «Ветер гор и морей», «Ветер»). Стихия земли («горы», «равнина», «пустыня», «болото» и т.д.) представлена в разделе в основном двумя полярными образами: «камень» и «цветок». «Самоцветные камни земли самобытной» воссоздаются в «испанских» стихотворениях («Испанский цветок», «Толедо»), причем «город-крепость на горе» во втором из них вызывает не совсем обычную для поэта-символиста зрительную ассоциацию.

Share

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *